Путешествие

Зачарованный остров

В этом году исландский вулкан Эйяфьядлаэкюдль прославился на весь мир. те, кто научился выговаривать это название, могли при случае ввернуть его в разговор. Сейчас, когда темперамент ставшего в одночасье печально знаменитым вулкана приутих, самое время вспомнить, что в Исландии есть и другие достопримечательности, которые можно осмотреть, придя к этому острову на яхте
Текст Варвара Лозенко 2010, июль-август
  • Зачарованный остров_photo_1
  • Зачарованный остров_photo_2
  • Зачарованный остров_photo_3
  • Зачарованный остров_photo_4
  • Зачарованный остров_photo_5
  • Зачарованный остров_photo_6
  • Зачарованный остров_photo_7
  • Зачарованный остров_photo_8
  • Зачарованный остров_photo_9
  • Зачарованный остров_photo_10
  • Зачарованный остров_photo_11
  • Зачарованный остров_photo_12
  • Зачарованный остров_photo_13
  • Зачарованный остров_photo_14
  • Зачарованный остров_photo_15
  • Зачарованный остров_photo_16
  • Зачарованный остров_photo_17

Некоторые думают, что Исландия — часть Европы, но это не так. Это кусок cуши, оторвавшийся от Старого Света и так и не доплывший до Нового. И пусть экскурсоводы толкуют о стыке Североамериканской и Европейской тектонических плит, делая пространный жест в пустоту на месте древнего исландского парламента в местечке Тингвеллир. Дело не только в них. Здесь нет памятников архитектуры, так что и столетняя церковь будет считаться древностью. Здесь очень мало стариков, зато очень рано женятся и заводят по пять-шесть детей. Здесь нет индустрии развлечений и культа потребления, люди живут в гармонии с природой — их досуг может показаться простоватым, жизнь — лишенной острых переживаний, а суждения — наивными. Здесь нет того, что называют культурным слоем: на всю страну всего один художественный музей, одна всемирно известная певица, один нобелевский лауреат — и всего триста тысяч жителей. Страна, которая получила независимость каких-то шестьдесят лет назад, при том, что с формальной точки зрения это все же Европа — это страна-младенец. История ее не отделилась еще в полной мере от эпоса. У многих людей до сих пор былинное мышление: здесь верят в то, что если валун лежит на дороге, нельзя его двигать, иначе потревожишь духов — «тайный народец». А одну деревню на севере острова жители покинули полвека назад из-за того, что их донимал великан без головы — не могло же такое померещиться целой деревне?!

Самолет приземляется в Кефлавике около полуночи, машина едет сквозь устланную туманом пустошь: зрительный нерв регистрирует свет, а мозг отказывается верить, что ночью может быть так светло. Таксист обещает заехать утром, но не приезжает. В семь утра искать транспорт почти бесполезно. Когда до моего рейса в Акурейри остается минут двадцать, спасительное такси является ниоткуда. Аэропорт Рейкьявика больше похож на автобусную остановку — маленький, и никто не проверяет паспорт. Только билеты. Как непуганые птицы, исландцы не боятся террористической угрозы. В стране, где все приходятся друг другу если не родственниками, то друзьями, если не друзьями, то знакомыми, люди за века привыкли доверять друг другу.

Перелет из Рейкьявика в Акурейри занимает около сорока минут: красивая стюардесса в желтой шляпке и черных перчатках успевает расплескать по чашкам кофе, промелькнет внизу ледник Лангйокуль, как самолет уже снижается, и вместо посадочной полосы — река Ияфьярдарау, и видно, как выпрыгивает на стремнинах из воды лосось. Дорогие костюмы с ноутбуками через плечо идут к своим автомобилям, а ватные штаны с рюкзаками перемещаются в аэропорт пить кофе и дожидаться полярного рейса в крошечный зал ожидания. За немногочисленностью пассажиров сотрудники аэропорта каким-то удивительным образом — без малейшей помощи документов — распознают их и направляют в нужный момент к нужному самолету. Ко мне подошел господин в черной кожаной куртке и кивнул в сторону самого маленького из стоявших на крошечной аэродромной площадке самолетов. Через мгновение он оказался в кресле пилота, надел наушники и включил двигатели, словно кофемолку. Оглядев самолет, я насчитала около десятка пустых сидений. Не пустовало всего два места: мое и соседа со старинным чемоданом и лицом Грэма Грина. Кто-то быстро закинул на заднее сидение картонную коробку, откуда пахнуло свежим хлебом и газетами — и захлопнул дверь. Восторг от предвкушения экзотического полета на «кукурузнике» быстро сменился ужасом.

Самолет подбрасывало так, что у меня выбило из рук фотоаппарат, вокруг моего лица болтались какие-то провода, а из окон дуло, как в форточку зимой. Но преимущество полетов на маленьких шумных самолетах в том именно и состоит, что здесь, когда страшно, можно громко кричать. Крик все равно заглушат двигатели, людей вокруг нет, кроме пилотов, да и те — в наушниках. Самолет приземлился на заросшей одуванчиками посадочной полосе — вокруг не было ни домов, ни людей: единственным вертикальным ориентиром на бесконечно плоском горизонте были три толстенькие лошадки с шерстью, как у мамонтов.

Ланганесс

Полуостров Ланганесс, крайняя северо-восточная точка Исландии, сверху похож на рог, упершийся в океан и не дотянувший до Полярного круга какие-то пару десятков километров. По нему проходит условный водораздел между Атлантическим и Северным Ледовитым океаном. В том месте, где полуостров крепится к большой земле, находится деревушка Торсхёфн (гавань Тора), промышляющая ловлей и переработкой мидий. Почти все ее мужское население каждую ночь выходит в море на единственной в Исландии лодке, специализирующейся на ловле моллюсков. Днем же почти все имеющиеся в Торсхёфне женщины перерабатывают мидий на крошечном заводике: потом их продают американцам, гораздым варить из них суп. Исландцы моллюсков не едят. Единственное применение, которое они им нашли — использовать ракушечную крошку для посыпки дорожек вместо щебня. Кроме завода, в деревне есть начальная школа, церковь, супермаркет и две вечно пустующие гостиницы. Зимой с Торсхёфном отсутствует автомобильное сообщение, но даже летом связь с миром осуществляется в основном по воздуху, а мобильная связь и интернет работают с перебоями. Зато есть оборудованный по последнему слову техники дом престарелых, похожий на ультрасовременный экоотель.

Вглубь полуострова ведет асфальтовая дорога, сразу же за пределами деревни переходящая в грунтовую, а далее едва различимая: жизнь есть только на трех фермах. На этом плоском полуострове свет бесконечен: единственная тень, которую мне приходилось здесь видеть за две недели, была моей собственной. Призрачный край, населенный призраками. Как-то Аки, местный гид, привез меня на самую оконечность полуострова: из-под колес нехотя взлетела стая диких лебедей. В этом месте была когда-то деревня, но вот уже скоро сто лет, как там никто не живет: кое-где различимы коньки почти ушедших в землю травяных крыш. Рассказывают, что жители покинули деревню из-за того, что туда повадилось чудовище, похожее на гигантского человека без головы и с тремя ногами. Чуть позже американцы пытались построить здесь военную базу, но мины, заложенные в море еще во время Первой Мировой войны на много километров от побережья, начало прибивать к берегу и швырять о скалы. Проект с военной базой пришлось забросить: слишком уж активно место сопротивлялось каким бы то ни было формам освоения. Сейчас на недостроенных причалах и волнорезах греются тюлени. Исландцы верят в предзнаменования и в параллельные миры. «Вот, глядите, какое хорошее место для дома, — показывает Аки место посреди Торсхёфна, — а никто здесь не строит: боятся разозлить Тайный Народец — он живет в этих вот валунах». Что это за тайный народец, никто толком не знает, но в них свято верят — и лютеране, составляющие большинство исландских прихожан, и католики, и язычники, поклоняющиеся Тору и Одину.

По выходным исландцы любят собраться и жарить на гриле сосиски: на таком деревенском пикнике меня представили джентельмену со шрамом поперек носа — словно нос сначала откусили, а потом пришили на место. Викингюр оказался коком на том самом корабле, который почти каждую ночь выходит в море ловить моллюсков: не успев доесть сосиски, мы договорились о том, что в следующий же рейс Викингюр берет меня с собой. «А, еще со шкипером договориться надо», — вдруг спохватился кок, но почему-то было ясно, что он на это смотрит как на дело решенное. «Только смотри, мы уходим на сутки, так что если у тебя вдруг обнаружится морская болезнь — не знаю, что мы будем с тобой делать». Я никогда не была в открытом море и не знаю, есть ли у меня болезнь, но в полночь назначенного дня почему-то обнаруживаю себя на пристани. Сквозь холодный туман были видны очертания корабля, где-то горел свет, но на мои приветственные крики никто не выходил. Через какое-то время к пристани причалил автомобиль, из которого в туман шагнул толстый незнакомый юноша, вгляделся в черты моего лица и бросил: «Это ты, что ль, с нами плывешь?».

Через пять минут на капитанском мостике я уже диктовала по буквам свою фамилию, шкипер зачем-то внес меня в список членов экипажа. «А что, надеюсь, у тебя есть страховка?» — сказал он и удовлетворенно расхохотался. И в этот момент слева по борту вынырнули три лиловые спины. «А-а, да малые полосатики, ничего особенного», — отмахивается капитан. Кому как, думаю я. Через пару минут Викингюр показывает мне корабль: вот, здесь у нас душ, из холодильника можешь брать что хочешь, спать будешь здесь: тут еще второй инженер, юнга и я спим. В кубрике опрятно и довольно уютно, обстановка как в приличной студенческой гостинице. «Вот раковина, — тычет пальцем Викингюр. — Если уж начнет тошнить, до туалета ты точно не добежишь, а нас можешь не стесняться». Вдруг он переключается и кидается к журнальному столику: на обложке — разделываемая туша кита. «Послушай-ка, — вдруг настораживается Викингюр, — а ты часом не из Гринпис?».

В два ночи на камбузе суета: кто перекусывает чипсами, кто хлещет кока-колу (алкоголя на борту не бывает даже в виде микстуры от кашля), Викингюр спешно готовит салат из креветок. Кто-то из команды подсовывает мне йогурт, кто-то — яйцо большой морской птицы. Оно красивое: бирюзовое, в бежевую крапинку. Я пытаюсь выучить их имена — это непросто, потому что не все исландские имена настолько коннотативны, как Викингюр, но к вечеру следующего дня мне это удается. Кроме этого, меня научили выговаривать по-исландски названия разных видов рыб, дельфинов и китов — всего около дюжины слов.

Лов начался около семи утра: проснувшись в районе одиннадцати, я обнаружила наполовину заполненный трюм. По металлическим желобкам текли потоки коричневых ракушек и дождем сыпались в гигантский контейнер. Мне сообщили, что лов идет удачно, норму почти выполнили. И я подумала: хорошо, что у исландцев нет предубеждения против женщины на корабле! В случае неудачной рыбалки меня, скорее всего, скормили бы рыбам. Погода была не из приятных: то и дело накрапывал дождь и беспрестанно дул арктический ветер. Добытчики мидий то и дело сменяли друг друга и отправлялись греться в камбуз, он же — кают-компания. По плазменной панели шел итоговый за неделю выпуск новостей: где-то на севере страны назван победитель выставки лошадей, где-то на востоке поймали кита, плюс сюжет про пенсионерку из Рейкьявика, которая завела себе лысую китайскую собачку, — вот и все новости.

Викингюр был занят воскресным обедом. Не просто воскресным, а праздничным — в честь меня решено было приготовить не какой попало, а рождественский обед: запеченную ягнятину и карамелизированый картофель. Последний готовится так: отваренный целиком картофель кладут в сковороду, где уже получена амальгама из сахара и сливочного масла. Картошку аккуратно помешивают, чтобы она равномерно покрылась карамелью. «Не волнуйся, если карамелизированная тебе не понравится, мы для тебя обычной оставили». И напрасно: карамелизированная картошка очень даже вкусная. И вообще, рождественский обед в начале июня — неплохая затея. Когда был съеден десерт, работы оставалось на пару часов: пустовавшие контейнеры были быстро заполнены безропотными моллюсками и загружены в трюм. Впереди было семь часов обратного хода: кто-то пошел спать, кто-то заканчивал работу на палубе, кто-то пил кофе в кубрике. Прошло непонятно сколько времени, когда на кубрике возник капитан и принялся озабоченно делать себе бутерброд с сыром. «Ну что, — говорю, — скоро приедем?». Шкипер блеснул очками в золотой оправе и приклеил лепесток сыра к намасленному ломтю: «Двигатель сломался», — и расхохотался: «Мы уже часа три никуда не плывем, но ты не волнуйся!». И загоготал еще громче. Он продолжал хохотать, я же вышла на палубу: вокруг был сплошной туман — казалось, мы дрейфуем куда-то в сторону Северного полюса — не волноваться было сложно. Одинн, мрачноватый малый, не принимавший участия в общих разговорах и никогда не улыбавшийся, ковырялся где-то на дне корабля, пытаясь наладить мотор. Через полчаса что-то звякнуло, зашевелилось и загудело: корабль ожил и пошел дальше. Поехала дальше и я: в Хусавик смотреть китов.

Хусавик

С конца апреля по октябрь горбатые и серые киты, малые полосатики, а также — в меньшем числе — касатки и синие киты прохлаждаются в акватории Исландии, поедая треску, нагуливая жир перед зимней миграцией и наведываясь практически во все фьорды. Теоретически увидеть их можно в любой точке побережья, практически же для тех, кто не приплыл в Исландию на собственной яхте, наблюдение осуществляется со специально оборудованных лодок, как правило, переделанных из китобойных, в двух основных центрах — Рейкьявике на юго-западе и Хусавике на севере острова. Прослышав про Хусавик, будто это чуть ли не северный Нантакетт, я устремляюсь именно туда. Киты для Хусавика — бюджетообразующие существа. Не считая музея фаллологии, где работает всего один человек, он же основатель музея, все остальные жители города так или иначе связаны с китообразными. Они либо работают гидами, рассказывая людям о китах, либо управляют дубовыми лодками, направляя их к устью фьорда, где киты имеют обыкновение находиться, либо кормят желающих поглазеть на китов в одном из двух имеющихся в Хусавике кафе, либо работают в одной из дюжины местных гостиниц, где останавливаются люди, приехавшие специально к китам.

Для исландцев киты — это промысловый зверь, и несмотря на многолетний мораторий, их все же постреливают — выделена квота на их отлов в научных целях, едва ли отделимых от гастрономических: в ресторанах Рейкьявика и Акурейри нет-нет да и появится стейк из полосатика в качестве plat du jour. Викингюр сказал однажды: «А что киты? Они большие и жрут в три горла. Если их слишком много разведется, что нам тогда останется?». Я не нашлась, что возразить. Исландцы не были бы исландцами, если бы не киты. А исландский язык сильно потерял бы в очаровании без таких выражений, как hvalreki, что означает «большая удача», а буквально — «выбросившийся на берег кит». Раньше за тушу выбросившегося на берег кита между соседями случались потасовки, и даже по нынешнему законодательству кит является собственностью того, на чьей земле был обнаружен. «Смотринами» живых китов в Хусавике занимаются две конкурирующие компании: «Северное мореходство» и «Добродушные великаны». Их билетные будки стоят у входа на причал в двух метрах друг от друга: разницы в цене билетов почти никакой. У той и другой компании — совершенно одинаковые дубовые лодки, переоборудованные из китобойных, но у «Северного мореходства» в качестве дополнительного бонуса к экскурсии прилагается горячий шоколад и плюшки с корицей, а у «Великанов» — какао и исландские пончики — вытянутые ромбы с дыркой посередине. Вместе с билетами пассажирам на всякий случай выдают таблетки от морской болезни.

Я три раза покупала билет на дубовую лодку, три раза меня укачивало, и три раза я замерзала до синевы, но поминутно помню лишь первую поездку — не самую удачную с точки зрения количества увиденных китов (собственно, это был всего лишь один кит), но самую невероятную с точки зрения возможности реализации чуда. Поскольку рейс был вечерний, народу на лодке было немного: человек пять немецких пенсионеров, несколько студентов и пара молодоженов из Восточной Европы. В счастливом предвкушении все ерзали на лавках и теребили в руках бинокли и фотоаппараты. Одетые в одинаковые синие плащи до пят и белые шерстяные рукавицы, взрослые были похожи на детей и вели себя как дети. На борт взошла рыжеволосая девушка-гид, и мы отчалили. Рыжая начала с того, что достала какие-то таблички со схематичным изображением китообразных и начала объяснять, чем синий кит отличается от, скажем, кашалота, но при этом строго оговорилась, что мы, дескать, не в зоопарке, и ничего не гарантировано. Так-так, подумала я: плохо дело, показывать картинки с китами еще до того, как мы вышли в море — это все равно что покупать рыбу перед рыбалкой. Уже на исходе был второй час «наблюдения», пассажиры дубового ботика приобрели оттенок фирменных синих плащей мореходной компании, а китов все не было видно. Немецкие пенсионеры никли на глазах. Один все бодрился и глядел в бинокль, но по выражению его нижней губы было очевидно, что крепится он из последних сил. Видеть это разочарование было совершенно невыносимо, к тому же совсем уж захолодало: солнце скрылось, накрапывал дождь, мы плыли сквозь серую мглу. В этот момент рыжая девушка как бы между прочим заявила, что китов не видно, потому что они, скорее всего, спят. Почему-то никто не воспринял это как новость: время — одиннадцатый час вечера, погода ни к черту — что еще делать? Пытаясь согреться, я спустилась в трюм, где тут же нашла кастрюлю с какао. Приятно было, согреваясь, думать о том, что где-то рядом спят киты. Их присутствие было ощутимо почти физически — наверное, подобным же образом экстрасенсы и ясновидящие чувствуют незримую для других энергию. Вдруг наверху послышались крики и топот: расплескивая какао и путаясь в синем плаще, я бросилась по лестнице вверх. На палубе царила атмосфера страшной ажитации: пенсионеры пришли в движение, спешно срывали чехлы с фотоаппаратов и наводили резкость в биноклях.

Когда появляется кит, все происходит очень-очень быстро: с капитанского мостика кричат: «Три часа! Шесть часов!» (это принцип циферблата — если «три часа», значит, смотреть нужно с правого борта — прямо перпендикулярно движению лодки, если «десять часов» — значит, кит с левого борта, и смотреть нужно в направлении движения судна). В момент появления кита, в тот момент, когда вокруг щелкали затворы и раздавались крики восторга, смех и эмоционально-окрашенная нецензурная речь сразу на нескольких языках — в тот момент, когда лиловая спина всплывала в районе девяти часов, а потом где-то в половине третьего, — я опустила фотоаппарат. В первый раз в жизни мне захотелось смотреть не через объектив. Мой приятель швед Йимми, стоявший рядом, тоже перестал фотографировать: «You just want to see it with your eyes.» Да, такое нужно увидеть прежде всего глазами. \

Гримси

Если внимательно посмотреть на карту Исландии, у ее берегов можно увидеть несколько остовов с одинаковыми названиями: Флати, Хриси и Гримси. На некоторых живут только птицы, некоторые были когда-то обитаемы людьми, а потом заброшены, некоторые обитаемы и поныне. На том Гримси, который по форме похож на баклана, живет около 70 человек, 20 лошадей, около сотни овец и несколько миллионов морских птиц. Большую часть человеческого населения составляют малолетние дети: в каждой семье их по пятеро-шестеро, и все носят специальные шлемы наподобие велосипедных — для защиты от птиц. Особенно агрессивны морские крачки: налетают, атакуют, орут — мечта Хичкока. Детей постарше отправляют на большую землю, в интернат: на Гримси есть только начальная школа. Еще есть супермаркет размером чуть больше телефонной будки, бассейн, ресторан «Крачка», вечно пустующая гостиница на десяток коек, аэропорт и автозаправка: несмотря на миниатюрность острова, его жители передвигаются на автомобилях — каждая семья располагает в среднем парой колесных средств. Казалось бы, ради чего ехать на Гримси — что там такого, чего нет в остальной Исландии? Ответ прост: туда едут пересекать Северный полярный круг. Перешагнуть через 66 параллель, купить в местной сувенирной лавке удостоверяющий этот факт сертификат, выпить кофе и уплыть обратно — эдакий блиц-бросок в Заполярье и обратно. Некоторые поступают еще экстравагантнее: прилетают на Гримси на самолете (есть регулярные рейсы из Акурейри) и улетают через полчаса. А стоило бы задержаться чуть дольше. Потому что это чудное, удивительнейшее место. Есть основание думать, что это не только мое мнение: в 19 веке американский миллионер Фиске настолько влюбился в остров, что решил подарить каждому его жителю по шахматной доске. Гримсинцы чтят память филантропа: на самом видном месте, у входа в порт, супротив ресторана «Крачка», установили они ему памятник — шахматный стол из нержавеющей стали

Рейкьявик

В Рейкьявик возвращаюсь автостопом: Исландия, пожалуй, единственная страна, где на хитчхайкера не смотрят косо — автобусное сообщение здесь не самое регулярное на земле (в первую очередь, конечно, из-за сурового климата) и к тому же очень дорогое. Исландцы чаще всего рады попутчикам: скоротать дорогу за разговором приятнее, чем ехать в одиночку. Мне повезло: Кристбьерк как раз возвращалась от сестры и ехала в Рейкьявик. С заднего сиденья ее дочь тут же протянула мне кулек лакричных конфет. За несколько часов пути она досконально рассказала мне свою жизнь и в качестве бонуса — несколько традиционных исландских рецептов. Например, такой: взять кровяную колбасу, нарезать кубиками, засыпать в тарелку, а сверху положить сладкую рисовую кашу. По уверению Кристбьерк, получается «очень вкусный пудинг». Исландская гастрономия вообще изобилует подобными казусами. Взять, к примеру, вареную баранью голову. Кому придет в голову назвать это вкуснятиной? Да кому угодно, уверяет Кристбьерк, мы их так едим, эти головы, вместо чипсов, на закуску — особенно язык вкусный и глаза.

Рейкьявик вбирает в себя человека сразу: пробыв здесь всего несколько часов, теряешь счет времени, и становится почти все равно, на какое число обратный билет. Из всех мировых столиц невозможно представить себе город, более соразмерный человеку и его потребностям: полностью двухэтажный, повсюду можно дойти пешком, а автомобилями здесь пользуются в основном как элементами ландшафтного декора — ретрокабриолеты неплохо смотрятся на фоне изящных фасадов. На второй день перестаешь чувствовать себя иностранцем: всюду можешь пройти без карты, ориентируясь по шпилю Халльгримскиркьи, знаешь уже все и про геотермальный пляж (единственное в Исландии место, где можно плавать в океане, потому что в этом месте он специально подогревается), и про суп из лобстеров в лачужке у Кьяртана, что затеряна среди доков. В какой еще из мировых столиц жителям пришло бы в голову дожидаться автобуса, лежа на газоне, беззаботно отшвырнув портфель и не беспокоясь о сохранности костюма? Или почти всем городом выстраиваться по воскресеньям в очередь к единственной — но при этом слывущей лучшей — палатке с хот-догами в порту? Где еще можно увидеть элегантно одетые влюбленные пары предпенсионного возраста, лихо отплясывающие в пятницу вечером в лучших клубах города? Это окраина Европы, отбросившая присущие современному миру чопорность и предрассудки, но не отказавшаяся от древних суеверий, здесь никто не стареет, а если и стареет, то доживает до 104 лет, как Маргарет, сестра фермера Филипуса, что живет в местечке Нуппстадюр и в свои сто прекрасно справляется и с фермой, и с новым «лендровером».

Рекомендуем прочитать
Путешествие Гнездо Riva
В июне на озере Аннеси царит необычное оживление: к традиционным отдыхающим, проводящим свой досуг на воде, прибавляются десятки владельцев винтажных Riva со всей Европы, собирающихся на ежегодный слет
Текст Илья Калинов
Путешествие Сад наслаждений
Главное отличие курортного комплекса от отеля заключается в том, что ,именно вам предлагают. В стандартный набор обычно входит пляж, бассейн и несколько ресторанов. А вот в курортном комплексе, по идее, должно найтись все, что может прийти вам в голову на отдыхе: от Spa до ,детского комплекса, от возможности заняться самыми разными видами спорта до ночной дискотеки. Все это мирно сосуществует на территории Out Of The Blue, Capsis Elite Resort на острове Крит.
Текст Ксения Померанцева
Путешествие Игра на контрастах
Стамбул — город контрастов. Эта заезженная фраза действительно лучше всего отражает суть города. Стамбул вместил в себя самые драматичные события мировой истории. Заполненный туристами, студентами, клерками и торговцами, ранней весной он пахнет жареными каштанами, а летом задыхается в смоге. Затянутый вереницей такси, громыхающий составами трамваев, круглосуточно гудящий сигналами паромов и барж… Богатый и бедный. Только этот город бывает таким разным.
Текст Ксения Померанцева
220x369-rightside-inside-sgm